Архив лагеря Шталаг VI К(326)

Ниже приведены выписки из карты военнопленного. Такая карта заводилась на каждого, кто попадал в этот ад.

И вот что удалось узнать – наш прадед был крестьянином, служил в 801 стрелковом полку, был рядовым, попал в плен 30.06.42 года под Харьковом. О состоянии здоровья записи не было. Рост 165 см, блондин. К сожалению, нет снимка, но есть отпечатки пальцев на обратной стороне карты военнопленного. Там значились записи о прививках от тифа. Читая и разбирая записи, мы узнали, что год он работал в лагере. А 12.07.43 года отправлен в Stalfg 326 ХI-А.

Дед 28.08.43 года был передан в рабочую команду А. К. Slendal 820-17. 30.11.44 года убит от бомбового удара, похоронен в Лерте (Мисбург). Два с половиной года в ужасных условиях. Голод, издевательства и мучительный тяжелый труд – вот участь, которая досталась моему прадеду во время войны.

6. из воспоминаний военнопленного:

«Нас помесили в блоке № 16. Выдали номера, которые одевались на шею, записывали фамилию и № (номер) четырехуголный железный. Мой номер был 333333. По этим номерам вызывали нас на работу, и рассылали группами на фабрики, шахты, к хозяевам. Сюда приезжали покупатели со всей Германии. И так началась жизнь в этом Шталаге. Так называли немцы шталаг № 326. Через этот лагерьвсе военнопленные с России проходили. На другой день дали нам по 250 граммов хлеба, пополам с опилками и суп с капусты и брюквы. Это была основная пища. После завтрака двое немцев и этот полицая, звали его Сашкой, ходили слухи, что он сам родом из Белгорода, появились между блоками. Блоков было много налево и направо и каждый отгорожен между собой, а между ними проход шириной метров 15. Раздался крик: «Воздух, тревога». Все кинулись в бараки. В блоке № 19 находились в виде заключенных в полосатых брюках и куртках, туда и направились немцы с русским предателем и палачом, раскрывая ворота видя, что люди создали пробку в дверях, здесь палачи заработали. Немцы били плеткой, а этот палач Сашка бил клинком и приговаривал так, что эхо несло во все стороны: «я вас сталинцы научу, а ну плотней зализай». А после стал кричать: «выходи строица». Построил между блоками, начал гонять строевым, после по-пластунски, затем стал травить собакой. Кто плохо выполнял его команду сверху бил клинком. Такая зарядка проводилась два раза в день утром и вечером, а после заезжала подвода и увозила десятки трупов с рассеченными головами. Других палач ставил в строй и заставлял петь «Катюшу», вся охрана, немцы, выходили, наблюдая за этой драмой, смеялись. Каждый день вывозили трупы людей в лес. В лесу были вырыты большие траншеи, где укладывали рядами трупы, а затем переспали хлорной известью. Нередко фашисты открывали огонь с вышек, очередями пулемета, прямо по обессиленным и ничем невинных людям. Всего не опишешь. Это только за 8 месяцев фашистского застенка»

(авторский текст и орфографии сохранены).

И это только отрывок воспоминаний, а сколько в нем ужаса! Наш прадед прошел через все это, надеясь вернуться к семье. Но могила не была указана в карте военнопленного, и мы решили послать письмо в Немецкий Красный Крест, чтобы попытаться добиться точного ответа. Через несколько месяцев пришел ответ. В письме сказано, что похоронен он на «Новом кладбище» в Лерту.

Джалиль, Муса

Избранное [Текст] : стихи и поэмы / М. Джалиль. - М : Худож. лит., 1990. - 464 с.

Здесь он был обвинен в участии в подпольной организации, в распространении советской пропаганды и заключен в тюрьму. Его присудят к смертной казни. Он умрет. Но у него останется 116 стихов, написанных в плену и в заточении. Он беспокоится за них. Поэтому он из 116 старался переписать хотя бы 60 стихотворений. Если эта книжка попадет в твои руки, аккуратно, внимательно перепиши их набело, сбереги их и после войны сообщи в Казань, выпусти их в свет как стихи погибшего поэта татарского народа. Таково мое завещание. Муса Джалиль. 1943. Декабрь».

В 1957 автор за этот цикл стихотворений был посмертно удостоен Ленинской премии.

ПРОСТИ, РОДИНА!

Прости меня, твоего рядового,

Самую малую часть твою.

Прости за то, что я не умер

Смертью солдата в жарком бою.

Кто посмеет сказать, что я тебя предал?

Кто хоть в чем -нибудь бросит упрек?

Волхов — свидетель: я не струсил,

Пылинку жизни моей не берег.

В содрогающемся под бомбами,

Обреченном на гибель кольце,

Видя раны и смерть товарищей,

Я не изменился в лице.

Слезинки не выронил, понимая:

Дороги отрезаны. Слышал я:

Беспощадная смерть считала

Секунды моего бытия.

Я не ждал ни спасенья, ни чуда.

К смерти взывал: «Приди! Добей!..»

Просил: «Избавь от жестокого рабства!»

Молил медлительную: «Скорей!..»

Не я ли писал спутнику жизни:

«Не беспокойся, — писал, — жена.

Последняя капля крови капнет —

На клятве моей не будет пятна».

Не я ли стихом присягал и клялся,

Идя на кровавую войну:

«Смерть улыбку мою увидит,

Когда последним дыханьем вздохну».

О том, что твоя любовь, подруга,

Смертный огонь гасила во мне,

Что родину и тебя люблю я,

Кровью моей напишу на земле.

Еще о том, что буду спокоен,

Если за родину смерть приму.

Живой водой эта клятва будет

Сердцу смолкающему моему.

Судьба посмеялась надо мной:

Смерть обошла — прошла стороной.

Последний миг — и выстрела нет!

Мне изменил мой пистолет…

Скорпион себя убивает жалом,

Орел разбивается о скалу.

Разве орлом я не был, чтобы

Умереть, как подобает орлу?

Поверь мне, родина, был орлом я, —

Горела во мне орлиная страсть!

Уж я и крылья сложил, готовый

Камнем в бездну смерти упасть.

Что делать? Отказался от слова,

От последнего слова друг -пистолет.

Враг мне сковал полумертвые руки,

Пыль занесла мой кровавый след…

…Я вижу зарю над колючим забором.

Я жив, и поэзия не умерла:

Пламенем ненависти исходит

Раненое сердце орла.

Вновь заря над колючим забором,

Будто подняли знамя друзья!

Кровавой ненавистью рдеет

Душа полоненная моя!

Только одна у меня надежда:

Будет август. Во мгле ночной

Гнев мой к врагу и любовь к отчизне

Выйдут из плена вместе со мной.

Есть одна у меня надежда —

Сердце стремится к одному:

В ваших рядах идти на битву.

Дайте, товарищи, место ему!